1–0, четвертый пока только посылают. Не двигайся, пока четвертый не подошел.
Нет, конечно. Хочу увидеть, попадут ли.
Огонь, огонь!
Тут ребята пока еще все невредимые.
Первый водитель бронемашины.
Значит, Пент фотографировал.
Отделения фотографировались перед этим розовым кустом.
Ну или что там за куст, я не знаю.
Действительно классное было отделение.
От него почти ничего не осталось.
Дам знать, если зайдет на кофе. Тогда можно сделать небольшой перерыв.
Они все были действительно крутые, крепкие солдаты.
Полные азарта.
Когда учения на местности, дни долгие.
Порой приходишь в казарму просто насквозь мокрый,
ног не чуешь.
Но ни одного пацана это не лишило энтузиазма,
и рано утром они были снова готовы выходить в дождь и слякоть.
Просто кремень ребята.
Как-то Тедер, наш командир взвода...
Тедер это Петтаю сказал или тебе?
Он ведь тоже на многих миссиях бывал.
Всякое повидал, но команда Estcoy-8 ему как-то в душу запала.
Он и потом с ними общался.
Ему, конечно, было с кем пообщаться и из других подразделений,
но он сказал, что Estcoy-8 были основными.
Конечно, все, что там случилось...
Все то дерьмо по-любому расставляет все по местам.
Но почему-то было именно так. Многие так говорили.
Потому и запомнилось... Я и сам был в том отделении.
Из тех, с кем мы отправились, до конца прошли только два парня.
— Петтай и Ныгу. — Остальные кто был ранен, кто погиб.
Да, по статистике из десяти четырнадцать были уже ранены.
Приходили новые, и им тоже доставалось.
Кот!
Это ведь для твоей же пользы.
После обучения мы сидели в комнате досуга.
Наше отделение было отделением не только в рабочее время.
Мы и вне работы отлично ладили.
У нас был синий автобус.
И на нем мы в конце недели делали круг.
Начальник звена Ааре, а иногда даже брат Ааре,
я и Артур были в автобусе.
Делали крюк через Пярну, забрасывали пярнуских ребят домой.
Сами дальше ехали. Был там народ и из другого отделения.
Сами мы ехали в Тюри,
где я тогда жил.
В армию пошел добровольцем.
У меня сначала был серый паспорт, негражданина.
Сдал экзамен по языку и получил эстонский паспорт.
Мне было, кажется, 19, когда я решил, что можно и в армию пойти.
И под конец срочной службы уже чувствовал,
что это не последний раз, когда я ношу форму.
Был у нас один командир отделения из батальона Куперьянова.
В какой-то момент с ним начались проблемы.
Он отправлялся на первую миссию в жизни, если не ошибаюсь.
У него было мало опыта,
и командование отделением ему тоже не очень давалось.
Отделение было в растерянности, остальные бойцы обеспокоены,
что на миссии нам придется туго,
если командир уже сейчас не справляется с упражнениями.
В ходе учений командиром у нас был человек,
который раньше занимался сворачиванием носков на складе.
Носки сворачивал.
И в этом он наверняка был спец,
но идти на войну командовать отделением Скаут-батальона...
Это с носками и рядом не стояло.
Вопрос даже не в том, подходит ли кто-то на какое-то место.
С виду. Это была миссия Косово.
Военная миссия.
Вопрос был в том, может ли человек выложиться по максимуму,
чтобы эффективно командовать подразделением.
В этом был вопрос.
Это была часть учений.
Полгода работаешь с людьми вместе.
Если отделение чувствует, что человек не подходит, его можно заменить.
Для этого и дано это время.
Если бы ехать было через месяц, было бы куда сложнее.
Люди ведь разные. Один умеет командовать,
другой умеет другое.
Учения и помогают понять, кто есть кто.
И тогда пришлось сделать следующий шаг.
Найти нового командира отделения.
Кто умеет командовать отделениями лучше, чем Аллайн Тикко?
У него была какая-то штабная должность.
Точно не знаю, где.
Он не особо был ею доволен, больше хотел бывать на местности.
Не тот человек, чтобы за столом сидеть.
Он был боевым командиром. Это было видно сразу.
С того самого дня, как он пришел на место...
Было видно, что ему не нужно самоутверждаться.
Мы с первого дня поняли,
что у нас теперь хороший командир.
Я его знал с 2002 года, когда пошел служить.
Он был отличным другом, мы прекрасно ладили.
Жалко было, что на время переместился куда-то в главный штаб.
Когда вернулся, я такой смотрю: «Ой, Аллайн, вернулся!»
Очень приятно было, что он пришел к нам командиром.
Притом из штаба говорили, что он уже ездил командиром взвода
и со следующей миссией будет старшиной.
А он в ответ: «Вы пошлете отделение без командира?»
«Не можете же послать».
Я тоже был рад, что придет старый боевой волк.
Мы всегда его и звали Волком.
Не привыкли к новой фамилии.
Для нас он всегда был Волком.
Все изменилось просто со дня.
По сравнению со вчерашним работа отделения была просто день и ночь.
Еще вчера мы были худшим отделением всего батальона,
но со дня нас начали хвалить тут и там.
Все зависело от командования, разница была невероятная.
Я был водителем бронемашины, командир сидел рядом.
У нас были какие-то учения.
Мы ехали обратно, и Тикко уснул.
Вдруг просыпается: «Йоу, ребзя! Сделаем по-другому!»
«Ты пойдешь туда, а ты — туда!»
Даже во сне думал, как что улучшить.
Прежде чем добраться до места, нам нужно было
несколько десятков километров ехать по пустыне.
База была совсем пустая.
Коробочка у нас была открыта, думали, что едем на патрульную базу.
Пимон был недостроенным патрульным лагерем.
Это была британская патрульная база.
В принципе, они там просто находились.
У них даже не было возможности ходить в патруль, так мало было ресурсов.
С таким числом, что было у них, особо ничего не сделаешь.
Может, изредка патрулировали поблизости.
Талибы их держали...
Каждое утро в 9 и вечером в 5, а иногда и днем,
стреляли по базе.
Это держало британцев на базе.
Да они и не могли выходить в патруль.
Тамошняя ситуация выяснилась довольно быстро.
Не лучшая была.
Эта зона ответственности вообще не контролировалась.
Когда мы прибыли, нам сразу сказали,
чтобы через 40 минут были готовы,
потому что сейчас начнется. — И началось, прямо по часам.
Немного ниже.
Точно. Чуть выше.
— Самолеты? — Да, самолеты.
В СМИ тоже пробегало, что уже в первую ночь
солдаты хотели не то из любопытства, не то на адреналине сходить в патруль.
Пошли на следующий день.
Второй взвод вышел.
Точно не помню, сколько прошло,
когда мы услышали стрельбу.
По рациям услышали: «Контакт! Контакт!»
Как только в зелень вошли, получили.
Смогли пройти пару сотен метров,
затем зашли справа от стены.
Звали медика.
«Медик! Медик!» Значит, в кого-то попало.
Вся деятельность в лагере замерла.
Это был мой друг.
Попал под пулеметную очередь.
Пять-шесть пуль в него попало.
Ухо наполовину оторвало.
Получил еще в шею, ноги и руки.
Услышали по рации: первый раненый.
Тогда я начал понимать,
что дело серьезное и мы сюда не погулять приехали.
Еще помню из того момента, что...
Не страх,
а ощущение реальности у всех в лагере.
Больше не было того шума, что был утром.
И уже не улыбались так много.
Думаю, с первым раненым пришло понимание, где мы находимся.
Что-то было уже построено.
Были поставлены бастионы HESCO, база под охраной, часовые на посту.
Половина сделана. Там было множество валунов,
которые мешали строительству базы.
Башни были не особо укреплены.
Их нужно было укрепить, построить из мешков с песком.
Нам вручили кирки,
и мы стали дробить эти валуны,
чтобы освободить место под палатки.
Все это было на половине, еще не доделано.
Мы должны были сами обезопасить место мешками с песком.
Мы пустили в ход все средства.
Проделали очень большую работу, чтобы там нормально жить.
Неаккуратно там поначалу было.
У нас были тазики.
Они подходили для трех вещей:
Готовить еду, стирать и мыться.
Сделали деревянную раму,
повесили туда три-четыре мешка.
Внизу — европоддоны.
Перед мытьем ты наполнял этот мешок водой.
Никакой тебе приватности.
Кильк смеху ради фоткал ребят на календарь.
Нормального места для мытья не было.
Готовили еду.
В кейсе для 50 калибра делали омлет.
Еще какая-то газовая плита у нас была.
Помню, что позже, по крайней мере у другого взвода,
из мини-ящиков было сделано нечто вроде гриля.
На огне можно было в своей кастрюле разогреть еду.
Площадка за один день более-менее расчистилась.
Поставили две палатки.
Открыли раскладные кровати, отделения были распределены.
Дело пошло.
Все приходилось подготавливать и строить самим.
Приходилось справляться.
Такая вот территория была.
Там, где зелень начиналась, был трудный ландшафт.
Там вообще не видно, кто где бежит
или где прячется на линии деревьев.
Этого просто не видишь.
Можешь думать, что видишь или что где-то что-то двигается...
... Но зачастую не видишь никого.
Но кто-то откуда-то по тебе стреляет.
Противник тут впереди!
Бывало в патруле,
что находили самодельные взрывные устройства.
Здесь двойной детонатор, сделан на совесть.
Эти видно, что в магазине куплены.
Батарейный блок, похоже, на пять батарей.
Японские батарейки, японцы их делают.
Нажимная пластина.
Двойное ножовочное полотно вставлено в резину.
— Одинарное. — Не, зубья с двух сторон.
На обоих концах по пружине.
Внизу — продырявленная гвоздем пластина.
Один конец провода припаян сюда,
второй проведен через пружину.
И с этим всем была еще желтая канистра на семь литров.
В ней было около 10 кг. — Около того.
В патрулях за нами постоянно везде следили.
Как мы передвигаемся, в каком построении, что делаем.
Мы никогда не видели, что кто-то за нами следит,
но затылком всегда ощущали,
что кто-то откуда-то за тобой наблюдает
и делает себе пометки.
Они всегда знали, где мы ходим и что делаем.
В тот день мы, как всегда, были в патруле.
Попали с противником не в прямую, а в дальнюю перестрелку.
Второму взводу досталось больше перестрелки.
Уже возвращались на патрульную базу.
Были уже относительно недалеко.
Мы с Ааре двигались в постройки, должны были занять позицию.
Повыше на крышу, чтобы можно было накрыть пулеметом.
Там была крыша какого-то сарайчика.
Когда нужно спешить, то зачищаешь только перед собой.
Каждый следующий идет по твоим шагам.
Шелуха такая, которая от колосьев остается...
Туда нагребли кучу
и очень хитро запрятали в эту кучу IED,
то есть самодельное взрывное устройство.
Может, возникла путаница из-за того,
что один пошел с одного края проема, а другой — с другого.
Ааре пошел как-то чуть в центр этой дорожки.
И внезапно мощный взрыв.
Ааре передо мной наступил на IED.
Помню только, что взрывной волной меня бросило на живот.
В первый момент и не понял, что произошло.
В голове стоял звон, шум.
Не скажу, что это прямо как в кино,
но я ничего не понимал.
Поднимаешься как в замедленной съемке, смотришь, что происходит.
Вокруг тебя огромное облако пыли.
Крики какие-то, движение, стрельба.
Как-то встал. Одна нога не слушалась.
Сил еще не было. Ничего не понимал.
А потом внезапно вспомнил, что Ааре...
Одну ногу до самого паха оторвало взрывом.
Вторую, может, до колена...
Или до голени.
И еще разные раны на предплечье...
Осколочные ранения.
Я добрался, стал накладывать Ааре жгут на ногу.
Не было сил начать его затягивать. Венски стал помогать.
Первый жгут мы вдвоем скрутили так, что порвали.
Чтобы остановить кровь, нереальная сила нужна.
А уж как Ааре было больно при наложении жгута...
Мне запомнилось, что он все пытался дотянуться до пистолета.
Хотел застрелиться.
Явно от шока.
Меня эта картина до сих пор преследует.
Он не дотянулся до пистолета и немного разозлился.
Никогда не знаешь, как человек поведет себя в шоке.
На это было больно смотреть.
Когда я до него добрался, он сказал: «Пожалуйста, пристрели меня!»
Такие слова врезаются в память навечно.
В какой-то момент все же удалось его успокоить.
Мы взяли его руку, положили ее ему между ног
и сказали, что здесь все на месте и что жизнь еще продолжится.
Какое-то время спустя прилетел вертолет.
Взял на борт первого тяжелораненого нашего отделения.
Ааре Вийрмаа.
С одним бойцом немного почистили автомат Ааре.
Сняли с ленты куски мяса.
Ленту сняли.
Через какое-то время заметил, что у меня какая-то фигня с глазом.
Камень в глаз попал.
Ничего другого необычного я на своем теле не заметил.
Немного погодя и я отправился следом на санитарном вертолете.
Тем же вечером, когда Ааре забрали,
загорелись поля. Даже видео есть.
Там шла основательная перестрелка.
После такого случая человек в какой-то мере умирает внутри.
Это неизбежно.
Часть тебя остается там.
И не только в виде пролитой крови.
От тебя как от человека остается там часть.
Меня увозят, а этот случай остается здесь.
И он в значительной мере остался там.
Я тоже.
Сестра пришла позвала.
Я был тогда в инвалидном кресле, потому что были проблемы с равновесием.
На самом деле много было.
Я подъехал к ней на кресле
и спросил, что случилось.
Она сказала: «Я знаю, что ты был его боевым напарником».
Я после взрыва Ааре не навещал.
«Ты был его боевым напарником».
«Было бы хорошо, если бы с ними кто-то поговорил».
«Его ввели в кому, но он слышит».
Я сначала не понял.
Чем я теперь могу ему помочь?
Нужно что-то сделать?
«Нет, просто поговори». И я пошел.
Я говорил с ним.
О чем я ему говорил?
Я сказал ему:
«Ааре, хоть ты и потерял ноги,
но мы оба остались живы».
И это как...
Я только и сказал, что мы оба остались живы.
Мы выжили в Афгане.
— Это сейчас был наш «браунинг»?
— По-моему, «браунинг» не стрелял, только ручное.
— Прочешите верхний край.
— Огонь!
Не пугаться.
Отлично!
Атас, вот это круто!
Своя артиллерия закончила.
— Они увезут тебя в Америку. — Увезут его в Америку.
Очень-очень быстро.
— Смотри, мы на видео. — Бороду тебе отрежут.
— Дай это мне. — Он ничего тебе не даст.
Не поднимай шарф.
Этот солдат очень вежливый. Он смеется над всем, что мы говорим.
Наши миры очень разные.
Мне было интересно наблюдать, как они живут.
К чему мы здесь привыкли...
Кровать, телевизор, холодильник.
У них совсем по-другому.
Из глины что-нибудь построили и живут.
Но ты же держишь в руке. — Тряпки поверх. Было интересно.
А этим не наешься?
Разве этим не наешься?
Смотри, какая ты маленькая.
Ты ведь такая маленькая, этим вполне наешься.
Точно тебе говорю.
Я не воспринимал всех афганцев этого региона как противников.
На посту стоишь — смотришь, как они просыпаются утром, молятся.
Женщины носят воду, дети бегают вокруг.
Мы двигались мимо построек.
Забор вокруг него был примерно такой высоты.
Поверх забора было все хорошо видно.
Детишки там бегали.
Что еще?
Там была женщина в хиджабе, с ног до головы.
Только глаза было видно.
Ее муж тоже там был. Эта женщина глянула в нашу сторону.
Она глянула на наши машины, посмотреть, что там мимо дома движется.
На нас и не смотрела.
А ее муж увидел, что она посмотрела в нашу сторону,
снял с ноги большую туфлю
и начал ею лупить женщину по голове и везде.
За то, что она посмотрела. Для них это нормально.
Просто такой расклад. Женщина там никто.
— Слышь! — А?
— Брось сюда этот паек. — Сейчас.
— Дай сигаретку! — Глянь на этого чувака!
Где он?
Видео было бы лучше, если бы он снимал себя.
— Зачем он снимает нас? — Одну мне дай, всего одну!
Одну пачку. Это и будет всего одна.
Не снимай нас! Он покажет это в Америке.
— Ага, в Америке. — YouTube!
YouTube.
А что местные от нас были не в восторге...
Я такое встречал очень редко.
Только когда детишки за нашими бронемашинами бегали.
Мы бросали им печенье и конфеты, оставшиеся от пайков.
Нам было приятно это делать.
Ну, поехали. Salaam aleikum!
— Salaam aleikum! — Salaam aleikum!
Нам еще предоставили местную...
Местную гвардию тоже.
И даже три-четыре парня из Непала, которых дали в нагрузку к нашему патрулю.
Мы знали, что они были чем-то вроде спецподразделения.
Когда Аллайн Тикко был с нами, он им даже имена назначил.
Полные чужаки, которых просто приставили к нашему отделению.
Как-то же нужно было с ними общаться.
И командир придумал такую хитрую систему,
что наше отделение сразу знало, что это имя означает этого парня.
Мы звали их Каспар, Яспер и Йонатан.
Компания, которой особо нельзя было доверять.
Были среди них такие фрукты,
от которых мы ждали, чтобы они прикрыли нас в перестрелке,
но они просто так стояли.
Калашников висел на руке, винтовка поставлена на землю.
Они родились на этой войне.
Для них это обычные будни.
Если так подумать о Талибане,
то это довольно сильный противник.
Они воюют уже много лет,
и никому их не одолеть.
Выглядят они, конечно, так,
будто особо не развиты и только из пещеры вылезли,
но они сообразительные.
Они учатся понимать наше поведение и поведение других союзников.
Я их уважаю.
Они очень серьезные противники.
Наша рота попала в оборот, скажем честно.
И все наши потери тому свидетельством.
Что бы мы ни пытались делать.
Мы использовали всю нашу хитрость, весь опыт.
И все равно что-нибудь случалось.
Рок-н-ролл!
Я забросил его туда, Полонски потом сам сходит.
А Полонский все тянул и тянул. Они ничего не согласовали.
Тогда Полонский за ним пойдет.
— Идете на лестницу? — Да, закончим этот поворот.
— И переход этот тоже. — Да, там можно погрохотать.
Лучше бы возле перехода что-нибудь сделать.
На этой неделе можем поворот...
Для меня это на самом деле началось уже с утра.
Многие говорили, что я прям нутром чую.
Это утро ощущалось как-то иначе.
Когда мы отправились в патруль...
Внутри было такое странное чувство.
Не тревожность,
но я чувствовал, что что-то не так.
Не могу описать это чувство.
Внутри было пусто.
Зачищаили мы эту деревню там.
Я был с краю дороги, прикрывал своим Негевом.
Я был замыкающим в отделении.
Меня только сменили первый взвод и первое отделение.
Тикко подошел, хлопнул по плечу и сказал: «Двигай дальше, прикрываем!»
Мы часто сталкивались в углах, хотя тактически такое недопустимо.
Я видел, что иду слишком близко к ним.
Я начал притормаживать, шаги стали медленнее и короче.
Пацаны сзади уже догнали меня.
Я сказал, что другие за углом, не будем туда ломиться.
Когда уже увидели, что там началось движение...
Я тоже встал.
Тикко встал и посмотрел на меня.
Он открыл рот, но не успел ничего сказать.
Я знал, что мы по-любому будем двигаться дальше.
Потом был большой взрыв.
Солдата передо мной
отбросило взрывной волной.
Был полный хаос
и неконтролируемая ситуация.
Очень плохая ситуация.
Этот РПГ стольких ранил,
был один погибший.
Просто очень плохой случай.
Помню, как выглядели куски стены,
которыми я получил по лицу и телу.
Я быстро сказал по рации,
что командир убит, беру командование на себя.
— Один убитый, я взял командование на себя. — Тикко грохнули.
— Тикко? — Мы доставим раненых.
Остальные отделения и командир взвода по другую сторону дороги
получили информацию, что произошло.
Я передал первую информацию,
и мы быстро занялись транспортировкой раненых.
В правой голени большое ранение мягких тканей, прием.
Кто там погиб? Кто-то свой?
Подтверждаю, раненый пока в сознании.
Погрузим на бронемашину и отправим к вам, прием.
Кооса, 1–1 Charlie.
Да блин!
7–0, 1–0 Romeo. Двое раненых, прием.
1–1 медик, отправьте еще пару человек.
Там росли какие-то высокие растения, и я упал под них.
Помню только, что смог поднять голову
видел, что творится какое-то мельтешение.
Потом в глазах потемнело.
Попало?
Петтай, кажется, пришел меня встряхнуть.
В глазах снова прояснилось. Он сказал: иди дальше,
там, похоже, бойцы больше пострадали.
Я только заметил, что у меня штаны спереди намокают от крови,
но ноги и пальцы ног шевелились.
Стреляю!
Мне понадобилось найти еще пару человек в помощь,
чтобы транспортировать погибшего командира.
Я зашел в постройки позвать на помощь.
Позвал пару ребят на помощь.
Сперва они, видимо, не услышали.
Когда я второй раз заорал во все горло,
второй взвод пришел на подмогу.
— Помогайте! — Да черт!
— Чо как? — А вот так.
Свой миномет стреляет!
Огонь!
— Годится? — Да, отлично!
— Раненые? — Еще два, еще два!
Мне все это казалось как в замедленной съемке.
Все происходило очень медленно,
хотя на самом деле все шло очень быстро.
Снова были раненые,
для них срочно нужен был транспорт в Пимон.
— Присел, черт. — Где он был?
— Смотри, вон те деревья. — Справа или слева?
Справа у рва.
Высокие деревья. Вот там в углу.
Вышел из дома вприсядку и спрятался там у деревьев.
Он оттуда и хотел стрельнуть РПГ?
Может, оттуда и хотел запустить РПГ,
потому что я увидел вспышку и спрятал голову.
Не видел, куда она полетела.
На юг от Синего 5 сейчас запустим большой взрыв.
Часть одежды была у него здесь, дома, часть была в Таллинне.
Вот эта одежда.
Тоомас-Хендрик Ильвес.
Начальство тех времен.
Яак Аавиксоо.
Терас.
Мальчишка всю жизнь здесь провел. Ходил здесь в школу.
В первый год был у бабушки в Кыпу.
Мальчишка родился дома. Дом, где родился, до сих пор стоит.
Не в больнице-то родился.
Класс для шестилеток открыли в Кыпу.
В Мустла не было.
Мальчишка первый год ходил в школу тут.
Все его друзья-подружки здесь.
И он для всех до сих пор Мальчишка.
В Мустла в школу пошел с первого класса.
Там он тоже был Мальчишка.
И здесь в книге ему написали «Мальчишка».
У нас в родне он для всех Мальчишка.
Никто не называл его по имени.
Он Мальчишка с рождения до смерти.
Наш мальчишка.
Не подобрать ему имени лучше.
Когда мы в бастионе ходили проститься с ним,
прежде чем его взяли на борт...
То нам гроб не открыли.
Мы просто мысленно молились.
Это там же на аэродроме в бастионе,
когда мы вносили гроб на самолет.
Мы сели и разговаривали,
чтобы для самих себя прояснить, что произошло
и как действовать дальше.
Всем было тяжело.
Даже я, который и раньше бывал в миссии
и все это испытал, но все равно...
Снова пережить подобное...
Тяжело было всем.
Проблемы со сном, которыми меня накрыло
после взрыва Ааре, только-только начали проходить.
Более-менее собрал себя в кучку.
И тут сразу — следующий удар.
Это я собирала для мамы. Папа вообще не хотел ничего смотреть.
Для мамы записывала их сюда.
А вот еще крутая встреча с Обамой.
До следующего года!
Тоже уезжаешь, да? Ладно, увидимся! Спасибо, что пришли!
Как-то все самое плохое случилось с нашим отделением.
Не могу это объяснить.
Просто невезение.
Водитель бронемашины, который был у нас тогда...
Он не вернулся из отпуска.
В июле мы поехали в отпуск.
А он из него не вернулся.
Решил дома остаться.
Думаю, что он просто наелся выше крыши.
Видя, что там может случиться за долю секунды...
Это было его решением.
Я ни в коем случае не стану его осуждать или говорить,
что это делает его хуже.
Каждый решает сам, когда не хочет возвращаться из отпуска.
Все-таки жизнь там в Пимоне была рутинной,
хотя людей и ранило, и убивало.
Все равно нужно было и еду готовить, и на посту стоять.
Все же общаешься с людьми. Это, наверное, даже в чем-то помогало.
Рутинные вещи все равно нужны, без этого никак.
Вы не поверите, но сегодня в Афганской Исламской Республике...
Пардон, в Исламском Государстве идет дождь!
Все время слышно стук дождя по крыше и палатке.
А я думал, что за слезы мне на лицо падают.
Мистика.
Но классно, потому что ребятам, которые за нас сейчас в поле,
будет хоть немного попрохладнее.
А этот тоже мог бы подойти.
Не, он же свалил.
— Погодь-погодь. — Шатается.
— Там на берегу их как грязи. — Вот именно, так что и помыть надо.
Ни разу и мысли не было бросить все.
Никакого комплекса неполноценности или самообвинений.
Просто с некоторыми вещами в жизни нужно смириться.
Ничего другого не остается.
— Сделай-ка знаешь что... — Где дыра видна?
— Нет, за Bravo эта чертова...
С левой стороны лесополосы,
где заканчиваются те высокие деревья.
Покажите, чем тут народ потчуют.
Где этот горошек?
Арго там громыхает.
С Днем независимости!
— Разве? — Точно.
— Да. — Да.
Как у вас проходит праздник?
— Вики аще жестко рубит. — Это не Вики, это Курве.
У тебя покурить с собой?
Пойдет или нет?
Оттуда же с угла Hesco пойдет.
Уши заткните!
Скажи, когда будет стрелять. Откуда он стреляет?
Оттуда же с верхнего угла, с Hesco.
Посвети, стрелять не видно!
Стрелять ему не видно, свет нужен.
Два осколочных!
— Стреляю! — Густи стреляет!
— Еще один будет! — Еще один будет!
— Стреляю! — Густи стреляет!
Йопт, вот это было зашибись.
Отлично. Пока все.
Можете обратно идти спать.
Это место, где я отдыхаю.
Работаю много, как и все.
Приходя сюда, просто работаю и отдыхаю на всю катушку.
Время здесь летит, и я этим наслаждаюсь.
Гну металл, режу, шлифую что-нибудь.
Здесь я не чувствую усталости.
Беру какую-нибудь старую игрушку,
старый стол или стул и дарю им новую жизнь.
Если здесь вокруг посмотреть, видно восстановленные игрушки.
Просто чтобы дать им новую жизнь.
В эту вещь вложен смысл.
Это не просто кран, чтобы показать, что можно сделать.
Я думаю, нет никакой разницы, какого ты цвета.
Белый, черный, зеленый — разницы нет.
Это ситуация, когда это не играет роли.
Висишь тут на панели, и никакой разницы, кто ты.
Клаксон пусть останется такой, какой есть.
Оставлю здесь. Здесь — мое место.
Не хочу, чтобы другие его видели или спрашивали про него.
Не нужно, чтобы кто-нибудь спрашивал, что это за клаксон, или играл с ним.
Пусть лежит там в углу.
Это связано со мной и с другими.
Не хочу, чтобы его кто-то трогал или что еще.
С Райвисом я был в Charlie вместе.
Мы спали рядом. Кровати наши были рядом.
Райвис был как его фамилия, Канг (Лом).
Он и был словно железный, правда был.
Канг выбирал людей, с которыми общался.
На контакт особо не шел.
А я был его старым другом.
На посту нельзя разговаривать, на посту ты должен наблюдать,
но ночью на посту все равно болтаешь.
Единственный, с кем он на посту разговаривал, был я.
С ним никто не хотел на посту стоять,
потому что он два часа молчал.
Когда я другим говорил,
что все два часа базарили с Кангом на посту,
то они не понимали: как? С ним?
Выбирал он людей, да.
Ох ты ж блин.
Все целы?
Ээрик тоже был суперский.
Он знал, что говорил, и отвечал за это.
Пусть пыль осядет, тогда посмотрим, откуда прилетело.
Он не позволял разгильдяйства ни себе, ни другим.
Сальмус и Канг... Им нравилось работать вместе с нашим отделением.
Мы хорошо сработались.
Они всегда хотели выходить с нами и быть при нашем отделении.
Мы хорошо ладили.
Они частенько бывали с нашим отделением.
Уже в начале обучения они постоянно оказывались в нашей бронемашине.
И на миссии
они постоянно были возле нашего командира.
Они стали членами нашего отделения как бы на неполную ставку.
Как-то так получилось.
Странное чувство.
Я уже днем раньше чувствовал, что что-то не так.
Фото есть...
Мне обычно лень было фотографировать,
но в тот день ехал и все время фотографировал этих пионеров
и опасные места.
Не знаю, почему. Как чувствовал, что...
Странное чувство было.
В тот день, когда мы должны были выдвигаться, была сильная песчаная буря.
Обычно я особо не фотографировал.
А тут телефон был с собой, и я пофоткал.
Потом заметил, что погода сильно портится.
Началась песчаная буря, ветер усилился.
Мы ждали дальнейших распоряжений,
но на тот момент было уже понятно.
Через дорогу были уже выложены каменные гряды.
Через ту дорогу, по которой мы двигались, зачищая.
Местные сами выкладывают
эти камни для сил коалиции, обозначая на дороге,
что впереди какой-то негодяй закопал в землю взрывное устройство.
Поставил автомат возле бронемашины рядом со своей дверью
и открыл дверь.
Сальмус сидел на моем месте, Канг — за ним.
Они часто сидели на наших местах,
когда мы двигались на бронемашине и их помощь пока не требовалась,
и тогда, когда отделение спешивалось.
Подумал, что не помещусь там и что они там сами справятся.
Беру, значит, свой автомат
и иду вперед к постройкам, прикрывать.
Бронемашина развернулась и поехала назад.
Прошло совсем немного,
как раздался бабах, взлетела туча пыли...
Я видел, что бронемашина взлетела на воздух и задымилась.
Что такое? Полная неожиданность для меня.
Такого не ожидаешь.
Пропустили мы одно взрывное устройство, когда шли.
Бронемашина получила большие повреждения.
Оба пионера погибли.
И еще четверо были ранены, если правильно помню.
Когда дым рассеялся,
то вот как на фото здесь: все сломано,
у бронемашины перед сломан, приборная панель сломана.
Я пытался найти кнопку, чтобы заглушить мотор,
но так как кнопок больше не было, заглушить его мне не удалось.
Я остался там.
Не знаю, что со мной случилось. Сказал другим, что вы идите,
а я возьму этот сектор на себя и пока останусь здесь.
Видимо, мне было тяжело быстро принять это решение.
Я все думал, что я ведь еще минуту назад хотел вернуться в бронемашину.
Не могу сказать, какие чувства меня в тот момент охватили,
но это очень угнетало.
Как? Почему опять наше отделение?
Наша бронемашина наехала.
Дым от этого взрыва,
плюс сработала система пожаротушения.
В бронемашине, где я сидел, не было воздуха.
Я просто сидел на сиденье
и ощущал, как меня сдавливает.
Как в кино показывают: человек прыгает в воду и идет ко дну.
Примерно такие ощущения были.
К счастью, взрывом распахнуло дверь,
и воздух стал двигаться.
Когда дым развеялся, я пришел в себя.
Тот боец, который пошел сзади прикрывать, сказал, что со спиной что-то и ему больно.
Я спрыгнул.
Увидел, что у него под бронежилетом кровь.
Я поднял бронежилет и рубашку.
Увидел, что у него кровотечение.
Взял перевязочный пакет и наложил на него давящую повязку.
Потом сам почувствовал, что правая нога слабеет.
На штанах было полно черных точек. Немного сочилась кровь.
Мы ждали вертолет.
Я ждал в одном месте, тяжелораненными занимались.
Потом пришло сообщение,
что один тяжелораненный умер.
Мы ждали вертолет, он прилетел.
Забрал меня из Пимона.
Мы поднялись в воздух.
Мы почему-то очень долго кружили там в воздухе.
Английский у меня так себе.
Там были американцы на Black Hawk.
Мы кружили и внезапно сели.
На борт подняли черный мешок.
Я узнал.
Подняли одного на борт.
Американцы посочувствовали, что так произошло.
Мы взлетели.
У меня начала кружиться голова.
Я в тот момент еще не был ничем закреплен.
К счастью, рядом был один американец, который меня...
Вертолет резко повернул, я бы выпал за борт.
Наверняка погиб бы.
— В прошлом году сломала нам кровать, в этом году вообще не приехала.
— Кто? — Люба. Спала там одна как король.
— Никто не признается, кто сломал. — Я.
Я услышал, что впереди разразилась очередь, и подумал: что происходит?
Трейал всегда впереди был.
Похоже, у средств связи не было соединения,
чтобы сообщить, что что-то не так.
Я бы просто так выстрелил в направлении этой машины,
что ты идешь неправильно. Все эстонцы были где-то впереди.
Потом раздались такие хлопки. Что опять происходит?
Чувак такой показывает: иди, иди! А пацан из башни — «Не пойду!»
— Понюхай. Ты когда-нибудь встречал виски с таким запахом? — Уже даже пил.
Такой же запах, как когда дедушка подпаливал щетину свиньям.
Теперь уже погодя я себя спрашивал:
почему все должно было случиться именно так?
Ответов я ниоткуда не получил.
Видимо, с этим придется просто смириться.
Я еще помог снять оснащение отделения
и осмотреть, что пойдет на списание.
Еще пара человек нам помогали.
Тех, кто занимался бронемашиной, было немного.
Машину поставили туда отдельно
и настрого запретили ее трогать, кому не положено.
Это было неприкосновенное место.
Нечего было там тыкать.
После операции я был в больнице.
Мне было трудно позвонить матери.
Родственники погибших еще не знали о случившемся.
Поэтому мне не разрешали звонить.
Я пошел спать, а утром позвонил матери,
но она уже знала.
Это было тяжелее, чем если бы я раньше позвонил.
Она всю ночь об этом думала.
За время миссии мы с этими людьми крепко сдружились.
Благодаря учениям и всему этому мы были как один.
Эти раненые и погибшие...
Это даже помогло.
Мы были как одна семья.
Для меня это было здорово.
Задания стали чуть получше.
Под конец мы стали чаще ходить в сторону пустыни.
Ставили там КПП...
Наблюдательные пункты и посты у дорог.
К концу пошло полегче.
Конечно, в голове тикает:
до конца осталось немного, больше ничего не должно случиться.
Последнюю неделю я уже часы считал.
Конец миссии всегда такой.
Его все-таки ждешь.
Но, конечно, нельзя терять бдительность.
У какой группы в 2005 году вышел альбом с названием «Ingel ja suli»?
— Ну? — Я пропустил вопрос.
«Ingel ja suli».
У какой группы в 2005 году вышел альбом с названием «Ingel ja suli»?
— Terminaator. — Это по-любому, блин, тема для Суло.
— Ultima Thule. — Чуть-чуть не угадал.
Уж прости, Сибуль Рикс.
— Да не страшно. — Ничего.
Какая самая низкая температура была измерена в Эстонии?
–41,5, –42,5 или –43,5? — –42,5.
— 43. — Я смотрю, тут все умники собрались.
Где твои братики? Иди глянь.
Иди.
Отъезд из Пимона на бронемашинах, когда мы искали путь через пустыню...
Это было очень приятное чувство,
когда последний раз покидали Пимон.
Был прием в старом терминале Таллиннского аэропорта.
Торжественное построение.
Кажется, это был седьмой этаж Мустамяэской больницы.
В то время оборонная система не особо хорошо работала
для тяжелораненных.
Он был один где-то в задней палате.
Если сравнить с Англией...
Где он каждую секунду был под наблюдением.
А в Эстонии — где-то в задней части Мустамяэской больницы,
где я с ним встретился...
Он там был один.
Просто убран подальше. Было видно, что система хромает.
Я подумал: что бы такое сделать?
Я до этого заезжал где-то в Мустамяэ поесть гамбургер.
Подумал, what the fuck. Подниму-ка ему чуток настроение.
Взял пол-литра рома. Он очень любил ром.
У меня было два стаканчика с кока-колой.
Моя тогдашняя партнерша высадила меня там у больницы.
Два стаканчика с кока-колой, наполовину выпитых.
Долил туда рома.
И просто пошел с этими кока-колами его навестить.
Выходить ему тогда особо еще было нельзя.
Мы сказали, что пойдем погуляем чуток по больнице.
И пошли гонять по парку возле Мустамяэской больницы,
с ромом и кока-колами.
Побесились там.
И потом и продолжилось такое постоянное общение.
Мне тоже нужно было начинать потихоньку возвращаться к реальности.
И ему тоже.
Как-то...
Мы выжили.
Мы пережили.
Эта мысль, эта фраза как будто куда-то пропала.
У меня были проблемы в семье, у него тоже. У всех были.
Мы не обратили на них внимание.
Мы были заняты разгребанием собственных проблем.
Приводили жизнь в порядок.
А Ааре в конце концов...
Как-то утром я курил на балконе,
и мне позвонил один из нашего отделения.
Сказал: «Ааре больше нет».
«Он застрелился».
Вокк пришел ко мне утром под дверь.
Я, кажется, спал еще, когда он поднял меня звонком в дверь.
Мы долго сидели на лестнице перед моим домом.
Вновь испытали порядочный шок.
Все то, что раньше в Афгане начинало уже отходить на задний план,
снова в момент вернулось.
Как будто все прошло, но конца этому нет.
Мы все уважали его решение.
Для нас не было разницы,
умер он там или здесь в Эстонии.
Для нас он умер солдатом.
Это была его война. Это была наша война.
Мы все были там вместе, когда хоронили Ааре с флагом.
Тот же синий автобус, о котором я уже говорил,
на котором мы всех развозили по домам.
Я привык в зеркало заднего вида видеть, как мы все сидим вместе,
после учений едем домой через Пярну...
А теперь, сидя за рулем, повернул зеркало заднего вида назад.
А этой картины там больше не было.
Был гроб с сине-черно-белым и его армейская шапка.
И я не смог ехать.
Сказал сидящему рядом: веди вместо меня.
У нас был уговор, что мы поможем друг другу, если что случится.
Но реально никто из нас не верил, что такой момент может настать.
— Вниз смотри, вниз! — У меня нет никого!
— Сколько у вас? 11? — 12.
— 9:9 ничья плюс два очка — 11. — Разве не было 10:10?
— Тогда 11. — Ну, давайте, бросайте уже.
Я мысленно уже дома.
— У нас серьезная игра, пацаны. Черт, не могу бросать нормально...
— Не ной, ты не в яслях. — Время уже заканчивается.
Я не хотел рассказывать ни брату, ни жене, никому
об этих взрывах и прочем.
Хочу просто жить дальше.
Когда начинаешь рассказывать и копаться в памяти,
все это снова вспоминается.
Грусть охватывает.
Это чувствуется, как Ранно всей душой стремится жить.
Он ценит каждый миг с семьей.
Прямо хочет постоянно чем-то заниматься.
Я вижу в его глазах эту жизненную искру.
Он знает, какова цена жизни.
А ведь нам хорошо тут, в Эстонии.
У нас есть союзники, которые нас поддерживают.
Мы ведь не так запросто это получили,
что глава Сил обороны написал письмо американцам:
приходите помогите. Не так ведь это делается.
Это все пришло откуда-то за чей-то счет.
Ненависти не было.
Просто до сих пор я думал, что я на стороне победителей,
а получается совсем наоборот. Иногда бывает так.
Скажем честно: США все-таки в итоге проиграли эту войну.
Как во Вьетнаме.
Поэтому мне как-то и пришло в голову, что все не так, как я раньше представлял.
По большому счету это меня не тревожит.
Что было, то было.
Далеко осталось. Ведь сколько времени прошло.
Участковый полицейский Яан Вокк, помощник полицейского Тынис Вийдас
реагируют на вызов категории Charlie в Кейла.
У тебя снова команда.
У тебя снова миссия.
У тебя снова план, как ее выполнить.
Может, это и есть этакие испытания для нас.
Может, они-то и помогают нам жить дальше.
Зная свое прошлое,
мы ведь сумеем справиться и со своим будущим.
В какой-то степени это так.
Какой-то шум слышен.
В комнате дети кричат.
— Здравствуйте! Какая это квартира? — Третья.
Третья? Окей.
Ведь никто из нас на самом деле не пропал.
Мы просто продолжаем жить.
Перевод на русский язык: Алиса Витс Interlex Media Translations